И что же сказала рассерженная адвокатша в их защиту? "Это на редкость способные ребятки". Лицемерие - это мерзкие нечистоты, но одновременно и удобрение, которым подкармливается сатира. Хвала Тебе, Господи, за то, что Ты сотворил адвокатов, политиков и лоббистов табачных компаний. Благодаря их стараниям мне и моим собратьям по перу не грозит безработица. Хотя, конечно, глупо надеяться на то, что мои выпады в адрес лицемеров изменят их к лучшему, разве что заставят немного покраснеть (если заставят). Корреспондент "Бизнес уик" спросил у главы международной табачной компании "Филип Моррис", читал ли он фельетон "Спасибо за дым", этот "изысканно едкий" (по определению "Вашингтон пост") рассказ о табачной промышленности? Тот ответил, что да, читал, "очень забавная вещица". Между прочим, фамилия у него - Байбл[Библия (англ.)], я никогда не посмел бы так наречь своего персонажа. Но персонаж мой оказался крепким орешком, ответил весьма обтекаемо. Никаких жалоб и оправданий. Дайте мистеру Байблу шанс высказаться более определенно, и он с полным правом процитирует вам Клода Кокберна: "Невозможно высмеять того, кто честно признает: "Для меня главное - деньги, потому я тут с вами и болтаю"". А теперь на минуточку представьте, что советники этих табачных воротил позволили бы им прямо заявить: "По-вашему, мы полные кретины и не знаем, что сигареты убивают? Все мы знаем, но закон позволяет ими торговать. Это во-первых. А во-вторых, народ любит нашу марку, так что мы со спокойной совестью будем и дальше вас морить, травить своим товаром". Ну, попробуйте-ка выжать из этого признания что-нибудь пригодное для фельетончика! Кстати, о политиканах... Как тут не помянуть трибунную речь, которая должна бы была прозвучать из уст такого деятеля, метящего в президенты: "Друзья, я совершил в этой жизни много дурного. Изменял жене, напивался в стельку, падал с лестницы, бил детей, наподдавал собаке, подделывал счета, курил дурь, нюхал кокаин, кололся. Мне придется порвать отношения со столькими сомнительными личностями, дюжине жюри присяжных придется работать сверхурочно, чтобы вынести все необходимые приговоры. Выберите меня, обещаю, что, выходя на балкон Белого дома, я всякий раз буду облизывать палец и поднимать его вверх, чтобы определить, куда дует ветер. Самые лакомые должности я раздам всем своим друзьям и приятелям, не забуду даже тех, по ком давно тюрьма плачет. Мою администрацию постоянно будут навещать прокуроры, так что скучать вам не придется, это уж как пить дать. Теперь несколько слов о наших с вами общих государственных проблемах. Я, конечно, сделаю все, что в моих силах, можете не сомневаться, но не думаю, что тут что-то получится , тут сам черт ногу сломит, слишком все запущено.
... Однако точно известно, что природная стыдливость не позволяла ему выставлять напоказ собственные мучения. Он мог бы блистать в «Паризиане» или в «Аббатстве», в «Рояль Пигаль» или в «Буат де Чарльтон». Или же в легендарном «Арменонвилле». Но его шествие по столичным кабаре длилось очень недолго, и даже когда Молине удалось ступить на эти легендарные подмостки, это было не что иное, как злая насмешка судьбы. А потом он чаще всего скрывался в каком нибудь темном углу, за дымной занавесью сигарет «Маркони» без фильтра, – в исполинской тени, которую отбрасывала на этого юношу фигура стоящего на сцене Гарделя.
Дамы и господа, прежде чем яркий конус света этого прожектора оставит меня, чтобы переместиться на исполнителей действительно главных ролей, позвольте мне заранее сообщить вам кое что из того, что вам надлежит знать: жизнь Хуана Молины была отмечена печатью трагедии. Трагедии, автором которой явился он сам. Возможно, вся его биография уместилась бы в одни сутки. Или в имя одной женщины. Но это было бы несправедливо.
То, что вам предстоит выслушать в дальнейшем, – это печальная и чуть ироничная песня, попытка вновь шаг за шагом пройти путь, что привел Молину к той ночи, когда он сочинил свое роковое танго. Некто, известный лаконизмом и точностью своих определений, сказал, что танго – это печаль, которую танцуют; возможно, именно так, наполнившись этой особой меланхолией, исполняя одну за другой причудливые фигуры этого танца с не совсем обычной хореографией, повинуясь рваному ритму этой воображаемой мелодии, читатель сумеет сделаться зрителем этой истории, написанной в размере «две четверти».
Дамы и господа, прежде чем я незаметно покину эту сцену и предоставлю каждому из персонажей возможность спеть свою правду, прежде чем поднимется этот пурпурный занавес, слегка потрепанный временем и забвением, я заранее предупреждаю вас, что нижеследующее представляет собой мелодраму, историю величайшего певца всех времен. И на всякий случай спешу уточнить: после Гарделя.
