На них были вытканы сады, широкие аллеи с деревьями в осеннем уборе, выходившие на площадку, на которой резвились олени или журчали уединенные фонтаны, ниспадавшие в тройные чаши...
, что оно и лучше, если подальше: у себя принимать он не любил, а ездить к кому-нибудь или в должность - на то была у него прекрасная двуместная карета шоколадного ..
.. {Нет! не такие триумфы нужны вам... Оставьте их мадемуазели Аслановнч... (франц.).} Все остальное время вечера прошло благополучно. Только за ужином..
Пожалуй, эта фраза до некоторой степени определила мои последующие выступления. Для большинства из нас жизнь в действительности менее драматична, чем в кино. Немногим удастся хладнокровно произнести: "Виновен!" или "Тампон, зажим, лигатура", или "Я бы хотел выразить признательность академии". Полагаю, что очень многим в определенные моменты жизни хотелось бы сказать: "Сопровождайте ее до полного погружения". Или даже: "Огонь вести торпедами номер один и два". Кто из нас не смущался, произнеся вслух: "Приготовить лазеры к бою!" ... хотя в руках был водяной пистолет? Космос - последний словесный рубеж. Слова, доносящиеся из космоса, поистине завораживают: "...три, два, один, зажигание, пуск". Но, с моей удовлетворительной оценкой по математике, я никогда не произнесу подобных слов. Или: "Отделить вспомогательную ракету-носитель". Или "Орел" приземлился". Иногда, когда я прилетаю в аэропорт, то звоню жене и говорю эту фразу, но мое приземление ограничивается спуском с горки к стоянке такси. Мне довелось изъясняться и громкими словами. Однажды, случайно высыпав пепел на приятеля, я сказал: "Теперь развеем пепел усопшего над морем в надежде на бессмертие души". После того как мы пересекли океан, я воскликнул с верхушки мачты: "Там земля!" Получилось театрально, но все же лучше, чем: "Вперед, Испания!" Стоя на коленях, я вопрошал: "Ты выйдешь за меня замуж?" Спустя несколько лет повторял до хрипоты: "Родилась девочка!" А спустя еще несколько лет - "Родился сын!" Я был счастлив. Мне не хотелось сдерживать эмоции. Один мой друг рассказал историю о шотландском судье. Местный пьяница был арестован в сотый раз и предстал перед судьей. Судья посмотрел на него и сказал: - Вы обвиняетесь в том, что не раз напивались в общественном месте. Приговор суда - вас увезут отсюда на место казни, и вы будете повешены. И пусть Господь отпустит ваши грехи. Пьяница упал в обморок. Судебный пристав, приводящий его в чувство, недоуменно посмотрел на судью. Судья пожал плечами и заметил: - Просто мне всегда хотелось произнести эту фразу. Я точно знаю, как он себя чувствовал.
... Как пережили Руфий эти бедственные шесть лет, трудно даже выяснить. В годы войны и осад никому не было надобности в искусстве каллиграфа. Никто более не заказывал Руфию списков с творений древних поэтов или отцов церкви. Не было в городе таких властей, к которым нужно было бы писать каллиграфически разного рода прошения. Жителей в городе было мало, денег еще меньше, а всего меньше съестных припасов. Приходилось добывать себе пропитание всякой случайной работой, служа и готам, и византийцам, не брезгуя порой и ремеслом каменщика при починке городских стен или носильщика вьюков для войска. При всем том бывали не только дни, но целые недели, когда всей семье случалось голодать. О вине нечего было и думать, и пить надо было скверную воду из цистерн и из Тибра, так как водопроводы были разрушены готами. Только потому и можно было сносить такие лишения, что им подвергались все, без исключения. Потомки сенаторов и патрициев, дети богатейших и знатнейших родов вымаливали на улицах кусок хлеба, как нищие. Рустициана, дочь Симмаха и вдова Боэция, протягивала руку за подаянием. Не удивительно, что в эти годы маленькая Мария была предоставлена себе самой. В раннем детстве отец выучил ее читать по-гречески и по-латыни. Но после возвращения в город ему некогда было заниматься дальше ее образованием. Целыми днями она делала, что ей вздумается. Мать не принуждала девочку помогать по хозяйству, так как и хозяйства почти никакого не было. Чтобы скоротать время, Мария читала книги, сохранявшиеся в доме потому, что их некому было продать. Но чаще уходила из дому и, как дикий зверок, бродила ио пустынным улицам, форумам и площадям, слишком обширным для ничтожного теперь населения. Редкие прохожие скоро привыкли к худенькой черноглазой девочке в оборванном платье, шмыгавшей везде, как мышь, и не обращали на нее внимания. Рим сделался как бы громадным домом для Марии. Она узнала его лучше, чем любой составитель описания его достопримечательностей прежнего времени. День за днем Мария исходила все необъятное пространство города, вмещавшее когда-то свыше миллиона жителей, научилась любить одни его уголки, стала ненавидеть другие...
